Бог любит меня. Воспоминания - Н. Любимова-Коганская

Наступила весна… Как-то в субботу Марк сказал мне:

– Давайте завтра встретимся днём.

Я согласилась… Днём мы нашли в парке уединённую скамеечку. Разговор не был оживлённым. Что-то смутное витало между нами. Вдруг он сказал:

– Можно мне поцеловать тебя?

Я сказала нет, но губы были так близки, и, несмотря на моё нет, он поцеловал меня. Я молча встала и пошла, он тоже молча пошёл за мной. Так молча мы дошли до поворота к моему дому. Попрощались глазами, и каждый пошёл по своему пути. Оставшись одна, вдруг я прозрела: «Он меня поцеловал!.. Он меня поцеловал! Он меня поцеловал!!!» И меня охватил восторг. В душе и уме кричала, захлёбываясь одна мысль: «Он меня поцеловал!» Назавтра я искала Жанну по телефону, я должна была с кем-то поделиться… Меня заполняло какое-то прекрасное, радостное чувство. Оно переполняло мою душу. Я обязательно должна им поделиться, мне нужно видеть Жанну. Наконец мне сказали, что Жанна на шахте 4-бис на партсобрании Я была далека от политики, во мне не было карьеризма. Жанна была не очень способная ученица, но строила свою жизнь так, чтобы создать себе положение, о чём я даже никогда и не думала. В то время это было ещё неосознанно. И я, глупая, помчалась к ней, заполненной повседневной политикой, далёкой от чувственности. На мне было любимое лёгкое синее крепдешиновое платье и мамин старинный синий газовый шарф. Я бежала по шпалам на шахту 4-бис. Ветер облегал моё тело, а концы газового шарфа, вытянувшись от ветра, трепетали как крылья у меня за спиной. Я была как Фрези – «бегущая по волнам». Я не думала тогда о себе, но, вероятно, это было примечательное зрелище: маленькая, тоненькая, лёгкая, стремительная и воодушевлённая летела я поделиться радостью со своей далеко не поэтичной подругой. Так всё и вышло. Собрание продолжалось ещё полтора-два часа, и вышла она возбуждённая, взбудораженная своими делами. И, конечно, своей деловитостью она приглушала мой восторг… Я стала думать: а может, он обиделся на моё молчание и больше уже не захочет встретиться со мной? Что я тогда буду делать со своей душой и чувством радости?.. Всё же я договорилась с Жанной вечером пойти в парк, так как из-за моего молчания мы не договорились с Марком о встрече. Я вся трепетала, я боялась, что он не придёт, и я его не увижу, и вся радость заглохнет и умрёт. Я уже любила, но этого ещё не сознавала…

Какой был Марк? Он был высокого роста с ещё неокрепшей юношеской фигурой. Чуть удлинённое красивое лицо. Слегка волнистые каштановые волосы, красиво очерченные губы. Прямой нос и голубые чудные глаза, которые были нежны, но иногда в них светилась непреклонность в своих принципах. Длинные брови только подчёркивали выразительность его глаз. Он очень хорошо учился, был в городе первым учеником. Хорошо рисовал: его портрет Пушкина было трудно отличить от портрета кисти Кипренского; портрет был отправлен на областную выставку. Марк красиво пел, великолепно танцевал вальс-бостон, писал стихи, был начитан. Но все его вожделения занимала физика, она была хозяйкой его души. Он иногда говорил о своём принципе обращения с людьми: «Я обращаюсь с людьми так, как они обращаются со мной». Он был немного циничен, ибо считал, что женщины в основном глупые коровы. Я спрашивала: «И я, Марк?» – «Нет-нет, ты умница, ты гораздо умнее меня, только ты одна такая встретилась мне». Это всё было позже, а теперь… Наступил вечер, мы пошли, с Жанной в парк. Только мы вошли, к нам сразу подошли Юрка и Марк. Юрка сразу увёл Жанну. Они где-то немного погуляли и разошлись. А Марк повёл меня вглубь парка, где находились спортивные устройства: турник, кольца, бум и прочее… Как бы шутя он сказал:

– Ещё хотя бы один поцелуй.

– Нет, его надо заслужить, – отозвалась на шутку я.

– А как? Я заслужу!..

– Пройдитесь по буму, если не упадёте, то можете меня поцеловать…

Он пошёл по буму, дойдя до конца, спрыгнул и направился ко мне. Я крикнула:

– Нет, нет! Надо было дойти до конца и вернуться по буму в первоначальное положение.

– Что делать, попробую.

Он шёл и срывался с бума, а я смеялась. Наконец он дошёл до конца и вернулся обратно без происшествий.

– Ну что ж, – сказала я, – уговор дороже денег…

Он поцеловал меня один раз, и ещё… и ещё… и…

Мы встречались каждый вечер… Иногда он читал мне Блока – перетянет меня по талии моим крепдешиновым шарфом с яркими поперечными полосами, поставит на скамейку и стоит передо мной, читая Блока: «Девичий стан, шелками схваченный, в туманном движется окне…» А талия у меня была очень тонкая, я перехватывала её полностью пальцами своих рук, и вообще я была маленького роста (тогда 153 см), но фигурка у меня была очень красивой, с белейшей, нежной кожей. На работе часто шёл разговор о моей фигуре, и, когда один сотрудник, толстяк, сказал для подначки: «Что за фигура, ни тут, ни там, не за что и взяться», так даже командировочный из Харькова, Вадим Вадимович Тур, не выдержал и сказал, что женщины Харькова отдали бы полжизни, чтобы иметь такую фигуру, как у Натки…

С этого дня любовь начала расти гигантскими шагами, но чтобы любовь была полной, Марк решил привить мне ещё любовь к физике, чтобы нас уже ничто не разделяло. Мы читали журналы со статьями по физике. Знакомились с проблемами физики. Тогда ядро ещё не было расщеплено, и мы устраивали диспуты с рассуждениями, пойдут ли учёные на разрушение ядра, если это вызовет цепную реакцию. Марк твёрдо говорил, что пойдут. «Но, Марк, может погибнуть планета», – возражала я. Марк убеждённо говорил: «Пойдут, учёные найдут условия безопасного расщепления ядра». Мы читали одни и те же книги. Сперва Марк, потом я. А затем устраивали между собой диспуты. Иногда я что-то не понимала, и он мне разъяснял, а иногда бывало и так, что он, читая, что-то не замечал, упускал. Когда я говорила о предъядерном барьере или о других его упущениях, он называл себя разными словами: «Дурак, как же я этого не заметил» – и называл меня «милая моя ученица». Смерть Резерфорда (1937 г.) была нашим общим горем, а работы Милликена, Дирака и Гейзенберга вызывали наш восторг. Сколько ночных часов мы бороздили глазами Вселенную и сколько, сколько своих гипотез выстраивали о дальнейшей научной судьбе. Полёты в космос тогда были несбыточной фантастикой. Как сейчас я знаю, работы уже велись, но были засекречены… Наша любовь была полна чувствами и одинаковыми взглядами на научное будущее… Бывало, Марк жаловался, что в школе задачи были тяжёлые. Он говорил: «Никто не мог решить». Я брала, только просила, что буду решать дома. И, как правило, приносила назавтра решённые задачи, что приводило Марка в восторг.

Время шло, подходил август, Марк должен был ехать в Ленинград сдавать экзамены в институт. Чёрные мысли лезли мне в голову: как я буду жить без него? И этот день наступил… Вечером мы распрощались, чтобы не встречаться на вокзале, где будут его родители и школьные друзья. С утра я ушла из дома. Пошла в Донэнерго, где работала, библиотекаршей моя техникумовская однокашница. Из окна библиотеки дорога к вокзалу была видна как на ладони. Я видела Марка с мамой, идущих на вокзал, потом его товарищей по десятилетке. Потом вдруг один Марк быстро шёл обратно зачем-то, а все оставались на вокзале, потом он обратно шёл на вокзал. А затем звонки, свисток паровоза – и Марк уехал.

С вокзала пошли его мама и товарищи. А у меня лились слёзы. Мне казалось, что я больше никогда, никогда его не увижу. Но я сказала себе – я буду учиться в том городе, где будет он. Для этого надо было как-то обеспечить свою подготовку в институт. Я боялась, что самостоятельно не смогу подготовиться к сдаче экзаменов в свете новых требований. В рабочий перерыв я пошла в горный техникум, кое о чём расспросить. Он находился очень близко от треста, где я работала. У входа я встретила свою подругу детства, Полю Климову, которую давно не видела. В руках она держала какие-то документы.

– Что здесь делаешь? – удивилась она.

– Да вот, хочу узнать, нет ли здесь подготовительного отделения для поступления в институт.

– Натка, сделай, как я. Поступай на четвёртый курс рабфака. Он сейчас называется средней вечерней школой и соответствует десятому классу. Он дневной, а остальные вечерние, и там повторяют весь учебный курс, необходимый для сдачи экзаменов в вуз. (Не весь, как выяснилось потом.) Что тебе ещё надо? Вот я еду уже поступать в Ростовский университет…

Я очень обрадовалась появившейся возможности и стала искать своего товарища по семилетке – Костю Протасова, нашего донбасского поэта, который вынужден был уйти из пятого класса семилетки, чтобы поступить учеником на завод и кормить свою старенькую мать. Отец его умер, мать больная и не имела ни какой специальности. Он был передовой парень и сочетал работу с учёбой на рабфаке… Костя сказал, что окончил три курса и на четвёртом решил не учиться. Он после работы ходил в литературный кружок и хотел поступить в литературный институт. А я ему: «С тремя курсами рабфака ты не поступишь в литературный». И всё-таки уговорила его продолжить учёбу. Мы договорились пойти вместе завтра в учебную часть рабфака.